Код отсутствия, или Чужая бацькаўшчына

11 августа 2016

К 75-летию заслуженного деятеля искусств Республики Беларусь кинорежиссера Валерия Павловича РЫБАРЕВА

НАТАЛЬЯ АГАФОНОВА

Документальные и игровые фильмы Валерия Рыбарева едва ли составят более десятка, но образуют особое качество – Кино Рыбарева, в котором каждая картина расщепляет плоскости банального и раздвигает уровни видимого.

Кино Рыбарева – трудное для восприятия, не скользит по проторенным жанровым путям, не потакает зрительскому нетерпению.

Кино Рыбарева освобождено от навязчивой словесности: тут «говорит» изображение, а звук обретает рельефные очертания.

Кино Рыбарева – преодоление выдуманной реальности.

И в «Свидетеле», и в «Меня зовут Арлекино», и в «Прикованном», и в «Чужой бацькаўшчыне» реальность «протекает» в душевное пространство героя, надломленного навалившейся Большой Историей. Однако это не социальные, а экзистенциальные драмы – драмы оголенного человека на оголенной земле.

Современный белорусский мыслитель и яркий эссеист Валентин Акудовичпронзительно точно определил «базовую величину» белорусскости – «код адсутнасці», а казус самоидентификации белоруса выразил лаконичной идиомой «Мяне няма».

Задолго до этого концептуально-философского «оформления», в 1982 году, появилось мощное художественное высказывание – фильм«Чужая бацькаўшчына» (режиссер не случайно настаивает на сохранении оригинального названия в русскоязычных текстах).Ни до, ни после него пока никто не представил на экране столь внятно «невнятность» ментального духа белоруса, столь остро – драму его национальной идентичности.

И еще один важный акцент. Фильм создан по одноименному роману Вячеслава Адамчика и является уникальным (в киноискусстве вообще) примером режиссерского восхождения, когда экранное полотно обретает больший смысловой и художественный масштаб, нежели его литературный источник. Сила образной типизации в кинопроизведении Валерия Рыбарева подчиняет драматургический рельеф и аудиовизуальную пластикуповествования логике философско-эстетического обобщения, когдародная вотчина – «чужая».

…Действие происходит на территории Западной Беларуси в преддверии Второй мировой войны. События сменяют друг друга в естественном цикле поздней осени, зимы и ранней весны. Пунктирный характер повествования фрагментирует линии сюжетного развертывания, стягивая их в круги образно-семантической «воронки»: дом (круг первый), вёска (круг второй) и местечко (круг третий).

Нейтрализуя мелодраматическую тональность романа, Валерий Рыбарев перестраивает иерархию действующих лиц. У Адамчика главный персонаж – Алеся (ранняя вдова), а в фильме – ее младший брат Митя Корсак (начинающий поэт).

В образе Мити выражено экстравертное мужское начало («Не только, говорят, мира, что в окне») – территория его существования максимально расширена: местечко. Алеся, наоборот, олицетворяя интровертное женское начало («Войны ходят и проходят, а людям жить надо»), представлена в границах дома (отцовского либо свекрови Мондрихи). Драма Алеси – отсутствие любви. Драма Мити – невозможность «мир переиначить».

Соответственно, и конфликтрасслаивается на локальный (частная жизнь Алеси) и масштабно-аллегорический (жизнь народа). Смысловая его сердцевина – земля. Для Алеси – это усадьба, где она хозяйничает на правах невестки, но не владелицы. Для Мити – это родина, где он не находит свободы самовыражения и самореализации. На собственной земле он чувствует себя словно«птица без гнезда». И его отъезд в финале (эмиграция) – неизбежный итог, своего рода историческая традиция, закрепленная столетиями.

В «Чужой бацькаўшчыне» едва ощутим пульс жизни: кадры статичны, фразы героев коротки, молчание вязко, эмоции скупы.Сюжетные линии словно прорисованы незаточенным карандашом, ритм повествования «рваный».Скудное освещение, глухой коричнево-серый колорит, непроницаемость теней утяжеляют пластическую сферу фильма. Все эти драматургические и изобразительные средства консолидированы для воплощения «недоверчивого» мироощущения белоруса, душа которого будто глухой колодец. А существование – обособленно и «закрыто».

Персонажи закамуфлированы в затемненных интерьерах старых изб, подслеповатые окна которых оттеняют контражуром людские силуэты. Лица и голоса (как мебель или утварь) с трудом различимы. Пейзажи также унылы: здесь солнце не выходит из-за туч, не согревает землю и людей. Мощеные улочки местечка, металлический скрежет железнодорожного вокзала, неказистая автобусная стоянка, сгорбленные хаты, проселочное бездорожье – все это зябкое пространство повседневности заполнено правдивостью фактуры. Вкрапление точных деталей – предметов быта, костюмов – в сочетании с искусным фотографическим исполнением (как на дагерротипах) привносят в картину отчетливое ощущение достоверности (художники Евгений Игнатьев и Александр Верещагин, оператор Феликс Кучар).

В поэтико-документальном ключе прочерчен и звуковой ландшафт фильма. Здесь шумовая палитра сплетена с ретромузыкальными вкраплениями и вступительными стихотворными строками из «Погони» Максима Богдановича. Но главное – речевой полифонизм: белорусский и польский говор превращен в естественный вербальный «кровоток».

Знаковым «сгущением» фильма «Чужая бацькаўшчына» является проблема «расколотой идентичности» белорусов: «Кто мы? Одни говорят – поляк, другие – белорус». В начале 1980-х годов, когда создавалась картина, невозможно было пресловутую дихотомию белорусского самосознания довести до внятного прямого звучания: одни говорят – поляк, другие – русский, и лишь единицы считают себя белорусами. Этот парадокс формулирует эпизодический персонаж Царик (наставник Мити): «учитель-белорус по-белорусски не читает – гордится, что от своего отрекся». Он же советует молодому поэту: «Про страх забудь…».

Валерий Рыбарев, пожалуй, впервые в нашем кино сумел рассмотреть и воплотить на экране коренные слагаемые менталитета белоруса: экстраординарная привязанность к своему земельному наделу, экзистенциальная немота, страх самоидентификации.

В этом смысле гениально красноречива краткая сцена любовного сближения Алеси с Имполем. В застывшем зимнем лесу, где вокруг ни души, герои страстно льнут друг к другу, управляя повозкой с лошадьми и «спрятавшись» даже от объектива камеры за грудой мешков с зерном. Ни лиц, ни слов – только напряжение дыхания.

(Полная версия – в «НЭ» № 7, 2016.)

На съемках. Валерий Рыбарев, Евгений Игнатьев, Феликс Кучар.

форма заказа
Прайс-листы

Предлагаем вашему вниманию прайс-листы на оказание различных видов производственных услуг